В интервью DesignNews Алексей Санду рассказал о нейроархитектуре и проекте «Музей первой любви»: как пространство влияет на эмоции и почему знакомые места становятся частью личной истории.
Интервью
«ОТКРЫТЫЙ ГОРОД» — 2026
Фестиваль архитектурного образования и карьеры «Открытый город» проводится с 2016 года, организатором выступает Департамент градостроительной политики Москвы. Это крупнейшая в России площадка для обмена опытом между ведущими архитекторами, молодыми специалистами, студентами, представителями девелоперских компаний и органов власти. Фестиваль направлен на развитие профессионального сообщества, поддержку молодых архитекторов и поиск новых подходов к формированию городской среды.
По словам министра правительства Москвы, руководителя Департамента градостроительной политики столицы, входящего в Комплекс градостроительной политики и строительства города Москвы, Владислава Овчинского, такое мероприятие дает будущим специалистам возможность работать над актуальными задачами под руководством опытных специалистов, получать практические знания и предлагать собственные решения для развития города. Такой формат способствует подготовке квалифицированных кадров для строительной отрасли и помогает находить перспективные идеи, которые в дальнейшем могут быть реализованы в Москве.
В 2026 году проходит одиннадцатый сезон фестиваля, посвященный теме «Архитектура впечатлений». Его участники исследуют, как архитектура влияет на восприятие города и что делает общественные пространства привлекательными для жителей. Программа включает междисциплинарные воркшопы, лекции, дискуссии, экскурсии и итоговую выставку.
Одним из событий фестиваля стал воркшоп «Музей первой любви».
МОЖНО ЛИ СПРОЕКТИРОВАТЬ ЧУВСТВО? АРХИТЕКТОР АЛЕКСЕЙ САНДУ О НЕЙРОАРХИТЕКТУРЕ И ПАМЯТИ
Может ли архитектура вызывать определённые чувства и сохранять воспоминания? Почему обычный двор, окно или лестница становятся частью нашей личной истории? На примере проекта «Музей первой любви» архитектор Алексей Санду рассказывает о возможностях нейроархитектуры, проектировании эмоционального опыта и границах воздействия пространства на человека.
16 ноября 2026
Архитектура и эмоции
— Сегодня всё чаще говорят о нейроархитектуре как о новом направлении проектирования. Что принципиально отличает её от традиционного подхода, в котором архитекторы тоже всегда учитывали психологию восприятия пространства?
— Я бы не проводил резкую границу между хорошей архитектурой прошлого и нейроархитектурой. Архитекторы давно работали с пропорциями, светом, последовательностью пространств и понимали, что всё это влияет на человека. Новым становится способ задавать вопросы и проверять собственные предположения.
Мы можем сформулировать конкретную гипотезу: здесь человеку будет проще сосредоточиться, здесь — сориентироваться или почувствовать себя менее открытым чужим взглядам. Затем сопоставить замысел с наблюдениями и оценками пользователей, а при участии исследователей — с физиологическими измерениями. Для меня ценность такого подхода в готовности пересмотреть красивое решение, если людям в нём неудобно. При этом нейроархитектура пока не даёт универсального набора рецептов: одинаковая форма не гарантирует одинакового переживания.
— В описании вашего воркшопа на фестивале «Открытый город» используется выражение «программировать эмоции». Насколько буквально его следует понимать? Может ли архитектор действительно вызвать у человека определённое чувство с помощью пространства или эмоциональная реакция всегда остаётся индивидуальной?
Я использую это выражение как рабочую метафору. Архитектор может задать последовательность впечатлений: приблизить источник света, скрыть часть пространства, изменить масштаб, дать человеку остановиться. Но нельзя назначить посетителю чувство с той же точностью, с какой мы задаём ширину проёма.
Представьте тёплое окно в сумерках. Для одного это ожидание встречи, для другого — дом детства, для третьего — ощущение, что он остался снаружи. Архитектурный приём один, а истории разные. Поэтому я предпочёл бы говорить о проектировании условий для переживания. В «Музее первой любви» нам важно предложить движение от любопытства и волнения к близости, а затем к воспоминанию. Это авторская гипотеза, которую посетитель вправе прожить иначе.
— Где проходит граница между научно обоснованными методами нейроархитектуры и интуитивными художественными решениями архитектора? Как вы проверяете, что созданное пространство действительно вызывает предполагаемую эмоциональную реакцию?
— Для меня граница проходит в характере утверждения. Когда я говорю: «Этот свет кажется мне интимным», это профессиональная интерпретация. Когда утверждаю, что решение устойчиво меняет состояние людей, нужны данные: кто участвовал, с чем сравнивали, что именно измеряли. Художественная убедительность сама по себе не является научным доказательством.
Для нашего воркшопа я предлагаю простую проверку: мы покажем нашу инсталляцию зрителям, которые не знают замысла, и спросим, что они почувствовали, без подсказки, что это про первую любовь.
«Музей первой любви» и архитектура памяти
— Почему для исследования возможностей нейроархитектуры вы выбрали именно тему первой любви? Что делает это чувство особенно интересным с точки зрения пространственного воплощения?
— Первая любовь интересна тем, насколько тесно переживание связано с местом. В собранных для воркшопа историях появляются двор, окно, подъезд, мост, дорога домой. Это обычные городские пространства, которые в определённый момент становятся для человека исключительными.
Мне важно, что мы исследуем не только счастливую взаимность. Здесь есть ожидание, неловкость, несовпадение, дружба, расставание. Такая сложность не позволяет свести тему к романтической декорации. Мы спрашиваем, что произошло с восприятием знакомого места: почему одна скамейка стала особенной, почему взгляд на окно до сих пор что-то меняет. Архитектура получает материал для работы с дистанцией, порогом, укрытием, возможностью увидеть другого. И одновременно это очень понятная студентам тема: начать можно с собственного опыта, а не с отвлечённой формы.
— Как перевести нематериальное переживание в архитектурную форму? Например, какими пространственными приёмами можно передать волнение первой встречи, ожидание, чувство близости или ностальгию, не прибегая к буквальным образам и иллюстрациям?
— Я предлагаю начинать с действия человека. Что он делает: ждёт, приближается, ищет взглядом, решается перейти границу, остаётся один? Из этого уже возникает пространственное решение.
Ожидание можно выразить светом за полупрозрачной поверхностью: присутствие угадывается, но ещё не раскрывается. Волнение — неполным обзором, когда следующий фрагмент становится виден только при движении. Близость — общим небольшим световым полем, где два человека замечают друг друга. Ностальгию я бы искал в следе: отпечатке, отражении, звуке, источник которого уже не виден.
Для нашей инсталляции размером 1,5 на 1,5 метра особенно важна смена точки зрения. Здесь не получится построить длинный маршрут, зато можно менять восприятие объекта при приближении и смене масштаба, или взгляде в маленькое окно. Переход между состояниями будет происходить во времени и внимании зрителя.
— У каждого человека собственные воспоминания о первой любви. Как создать музейное пространство, которое будет вызывать личные ассоциации у совершенно разных посетителей, не навязывая им заранее заданную эмоциональную историю?
— Я бы оставлял пространство для недосказанности. Подробно восстановленная комната с датой и именами рассказывает о конкретной паре. Свет за занавеской или расстояние между двумя фигурами позволяют человеку обратиться к своей истории.
В наших материалах повторяются несколько ситуаций: кто-то ждёт под окном, кто-то ищет укрытие от дождя, кто-то запоминает совместную дорогу. Из этих ситуаций можно взять пространственное отношение, не воспроизводя чужую биографию. Окно становится границей между видимым и недоступным, укрытие — возможностью ненадолго побыть вдвоём.
При этом я не ставил бы задачу вызвать воспоминание у каждого. Человек может увидеть в работе одиночество, дружбу или просто интересный объект. Это тоже допустимо.
— Может ли архитектура не только пробуждать воспоминания, но и участвовать в их формировании? Почему определённые улицы, дворы, лестницы или интерьеры остаются в нашей памяти на десятилетия, даже когда сами события постепенно забываются?
— Да, я думаю, архитектура участвует в формировании воспоминаний уже потому, что определяет условия встречи. Где можно остановиться? Есть ли место для разговора? Видно ли лицо собеседника? Нужно ли перекрикивать шум? Такие обстоятельства становятся частью события.
В историях нашего воркшопа место иногда описано подробнее, чем сам разговор: сохранился свет, положение окна, путь через двор. Я вижу в этом важную подсказку для проектирования. Нам не обязательно создавать выразительный монумент, чтобы место стало значимым. Иногда достаточно скамьи, защищённого порога или удобного пути, по которому люди идут вместе.
Но архитектор не может заранее решить, какая лестница останется в чьей-то памяти на десятилетия. Можно создавать условия для жизни и встреч. Личное значение возникает из того, что человек в этом месте переживает.
Звук, природа и проектирование ощущений
— В рамках ArchiLab вы исследуете звук как самостоятельный архитектурный инструмент. Как звук способен менять восприятие пространства? Можно ли с помощью акустики создавать ощущение камерности, защищённости или, напротив, эмоционального напряжения?
— Звук меняет наше представление о границах пространства, даже когда мы ничего не перестраиваем. По отражениям и затуханию мы слышим объём; по голосам и шагам чувствуем присутствие других людей. Если собеседника хорошо слышно и вокруг нет навязчивого шума, разговор может восприниматься как более камерный. Резкий, непредсказуемый звук, напротив, способен сделать среду напряжённой.
Для «Музея первой любви» я бы попробовал очень локальный звук, различимый при приближении к окну. Такой приём может пригласить прислушаться. Тут нам помогает наш сокуратор – скрипачка, заслуженная артистка России – Елена Ревич. Но настройка звука будет требовать проверки на площадке: выставочный шум способен полностью изменить впечатление.
— Ещё одно направление ваших исследований — биофильный дизайн. Чем осмысленная интеграция природы в архитектуру отличается от привычного озеленения интерьеров? Какие решения действительно влияют на самочувствие человека, а какие остаются исключительно декоративными?
— Для меня биофильный подход начинается с того, как человек действительно взаимодействует с природой. Есть ли дневной свет и вид наружу? Можно ли заметить смену погоды, выйти в сад, побыть в тени? Растение в углу тоже может радовать, но количество горшков ещё не описывает качество среды.
Мне ближе решения, которые становятся частью повседневного опыта: место отдыха с видом на зелень, доступный двор, естественные материалы, которые приятно трогать. При этом важно проверять конкретные условия: блики, перегрев, уход за растениями, возможность пользоваться этим местом.
Исследования контакта с природой дают основания изучать его восстановительный потенциал. Например, в эксперименте с прогулками сравнивали природный и городской маршруты и получили различия в самоотчётах и показателях активности мозга. Но этот результат нельзя автоматически переносить на зелёную стену в офисе. Я бы оценивал решение по реальному опыту людей, а не только по его природному образу.
— В какой степени результаты исследований нейроархитектуры уже применимы в реальной практике? Можете привести пример из проектов АРХИСТРА, где решения в области освещения, акустики, материалов или пространственной организации принимались с учётом предполагаемого психологического эффекта?
— Уже применима сама дисциплина работы: изучить потребности людей, сформулировать гипотезу, предложить варианты среды и проверить результат. При этом я бы не называл каждое комфортное пространство нейроархитектурным экспериментом.
Например, работая над проектом одного из офисов, мы начали с исследования Workplace Strategy. В проекте предусмотрены места для индивидуальной и совместной работы, амфитеатр, библиотека, переговорные, а также более уединённая часть для выделенных команд. Психологический смысл такой организации я вижу в возможности выбирать среду под задачу: включиться в общение или отойти от интенсивного потока.
Это конкретное проектное решение, продуктивность которого уже измерена высокими отзывами сотрудников и повышением посещаемости офиса. Для меня важно различать цель проекта и измеренный результат. Эксперименты ArchiLab помогают формулировать вопросы, которые затем можно проверять в повседневной архитектуре.
Будущее архитектурного проектирования
— Возможно ли, что в будущем архитектору придётся проектировать не столько форму и функцию, сколько эмоциональный опыт человека? Как это изменит профессиональные компетенции архитектора и процесс работы над проектом?
— Думаю, эмоциональный опыт будет всё чаще входить в задание на проектирование. Заказчику важно, как человек встречает пространство, понимает его, общается, отдыхает. Но форма, функция и техническая надёжность при этом сохраняют своё значение. Трудно почувствовать заботу в помещении, где неудобно ориентироваться или невозможно спокойно поговорить.
Архитектору потребуется увереннее работать с наблюдениями, интервью и данными, понимать ограничения исследований, сотрудничать с акустиками, светодизайнерами и специалистами по поведению. В ArchiLab междисциплинарный диалог заложен в саму идею лаборатории.
Я хотел бы, чтобы процесс проектирования чаще продолжался после открытия здания. Люди начинают пользоваться пространством, и становятся видны вещи, которых не было на визуализации. Возможность вернуться, услышать пользователей и что-то скорректировать — важная профессиональная компетенция.
— Если архитектура действительно способна влиять на поведение и эмоциональное состояние людей, возникает и этический вопрос. Где проходит граница между созданием комфортной среды и манипулированием человеком посредством пространства?
Для меня главный критерий — сохраняет ли человек свободу выбора. Комфортная среда помогает понять, где ты находишься, выбрать маршрут, общаться или уединиться. Манипуляция начинается там, где скрытая цель автора или заказчика становится важнее интересов посетителя.
В художественной инсталляции допустимы напряжение, неожиданность и даже неудобный вопрос. Но человек должен иметь возможность отказаться от участия и выйти. А в офисе или учебном пространстве, где люди проводят много времени, требования к такому выбору ещё выше.
В «Музее первой любви» это означает право ничего не рассказывать о себе, не слушать чужую историю, не испытывать ожидаемой нежности. Для кого-то тема может быть болезненной. Я бы считал уважение к этой реакции частью архитектурной задачи.
Образование и эксперимент
— В воркшопе «Музей первой любви» участвуют студенты, которым предстоит соединить архитектуру, искусство, музыку и личные истории. Что для вас важнее в этом эксперименте — итоговая пространственная концепция или сам процесс поиска нового архитектурного языка? Какие неожиданные решения уже предложили участники?
— Для меня важно, чтобы процесс поиска дошёл до общего, проверяемого решения. Красивого разговора об эмоциях недостаточно: студенты сами выбирали масштаб, материал, свет. Эффектный результат теряет смысл, если участники не понимают, почему он устроен именно так.
В собранных историях нам удалось выявить повторяющийся образ окна: ожидание под ним, взгляд изнутри, человек, которого видно, но к которому нельзя сразу приблизиться. В нашем рабочем эскизе уже появился фрагмент стены с небольшими светящимися окнами и световым разрывом в углу. Я бы рассматривал его как гипотезу о границе между общей городской оболочкой и частными воспоминаниями. Но нам важно проверить, оставляют ли эти окна зрителю место для собственной истории.
— Если бы вы могли спроектировать в городе одно пространство, главной функцией которого было бы не выполнение практических задач, а сохранение человеческих воспоминаний, каким бы оно стало?
— Я бы сделал небольшой общедоступный сад с крытой галереей и несколькими местами, где можно сидеть одному или вдвоём. Мне хотелось бы, чтобы туда можно было прийти без билета, повода и обязательного сценария.
Там были бы дневной свет, следы дождя, материалы, которые красиво стареют, и несколько небольших ниш для добровольно оставленных историй. Часть воспоминаний можно было бы услышать, только приблизившись. При этом место сохраняло бы смысл и без записей: можно просто смотреть на дерево или ждать человека.
Я не стал бы пытаться удержать все воспоминания навсегда. Они меняются вместе с нами. Мне интереснее создать место, к которому можно возвращаться и замечать, как изменился ты сам. Если через много лет человек скажет: «Мы встречались здесь», — для такого пространства это будет очень точное признание.
Источник: DesignNews — Можно ли спроектировать чувство? Архитектор Алексей Санду о нейроархитектуре и памяти